Таможенный скандал

                                                         Фельетон

     Совпадения и изложенное не имеют ничего общего с реальностью.

В канун «Блатоновского фестиваля искусств», который ежегодно внедрялся в сознание и умы воронежцев при этом,  отпихивая с пьедестала почитаемых и любимых классиков, на Эстонской таможне случился конфуз. При въезде с их стороны в просторы Российской  Империи, а точнее в направлении Воронежа, в контейнерах с театральным реквизитом задекларировано было наличие манекенов мужского пола. При проверке этих контейнеров, странным образом, таможенники обнаружили с десяток живых обнажённых юношей, не разговаривающих по-русски  и манерно огрызающихся. Получателем, изначально,  значился известный воронежский режиссёр «Крематорного театра» и, как едко подметили в местных СМИ,  нагламуренный  фанфарон и нагловатый «Бирон»  местной культуры  Владилен Михайлович Сверчков.  Об этом неприятном инциденте ему, как  Президенту фестиваля, сразу же было  доложено. И тут, как по команде,  поднялся общественный шум в подконтрольно-продажной прессе, в Петровском клубе, галерее Х.Л.А.М., выставочном Центре Современного искусства, что на проспекте Революции 29, в Воронежском отделении  Союза российских писателей, на ТНТ «Губерния» во главе с Заей Чистоплюевой, в Художественном училище, где многие годы директорствует Сергей Апполинариевич Гулюшкин, в Концертном зале под руководством Михаила Ноздрёва, в приёмной Губернатора и, конечно же, на подмостках Арт-хаусных театров, некстати для Сверчкова, расплодившихся, как крысята во чреве старинного русского городка.  За воронежскую культуру решено было вступиться всем либеральным сообществом, ибо отсутствие натурных декораций предстоящего «Блатоновского фестиваля искусств» грозило обернуться международным скандалом.

Первым в защиту Владилена Сверчкова и приглашённых юных эстонцев  заступился Яков Брониславович Махоркин. Он слыл известным профессором, мастером слова и тяжеловесом воронежской культуры. Его   аналитические измышления  должны были отрезвить таможенников, вернуть задержанный багаж на городскую фестивальную площадку концертного зала:

                  - Достаточно неприятна ситуация, когда мы узнаем от родной таможни, которая  нам многим обязана, открываем сегодня для себя её с отрицательной стороны. Её, конечно, можно было бы избежать, если следовать тому, о чем я уже сказал выше: не нужно принимать культурные благодеяния больше, чем те, которых мы достойны  по праву. Однако в случае, если уже ничего не изменить, и мы все-таки оказались в долгу у театрального сообщества, я бы советовал обращаться с защитниками российской границы с большим обхождением, пиететом и чаще молчать, нежели мудро и правдиво обличать их, конечно, за исключением случаев, когда молчание явля­ется уже преступлением — ибо в этой ситуации нам нужно отринуть всякое сомнение, - продолжал Яков Брониславович Махоркин.

              - Кроме того, как благодеяния, так и сами благодетели бывают различны. Есть небольшие любез­ности, которые можно без опаски принимать и от дурных людей: это их вина, если они оценят сделанное больше, чем оно того заслуживает. В иных же случаях, когда благодеяние действительно велико, особенно если не знаешь, будешь ли способен воздать благо­детелю по заслугам, я бы посоветовал  не принимать скоропалительных решений  на Эстонской границе.

              Выпалив свою тираду, Яков Махоркин одним махом выпил  три стакана  грушёвой воды (на дворе стояло знойное лето), закусил плюшкой и  удалился с чувством исполненного долга из офиса «Блатоновского фестиваля».

Далее к Сверчкову заглянула народная артистка Фаня Тролова. Она, приятно благоухая дорогими духами, похлопала ресницами, томно повздыхала, покрутила худощавой попкой и,  не найдя интереса к собственной персоне со стороны главного культуролога Воронежа, выпорхнула в небытие.

- Вот так и всегда, - подумал Владилен Сверчков, - посидит на общественных слушаниях, поголосует за нужное  решение, а реальной помощи от неё ни театру, ни артистам никакой! Пустышка театральная!

 Далее у стеклянной двери, долго топчась и не решаясь войти вовнутрь «Блатоновского» офиса, появилась известная поэтесса Алина Узнавакина.  Владилен Михайлович узрел её и поспешил сам лично встретиться с нею, получить  моральную поддержку от  служительницы поэтических виршей. Узнавакина, к сожалению, не оправдала его надежд. Она, поглядывая на чайный столик с конфетами, печеньями и свежими фруктами, зачитала обольстительные  стихи из недалёкого бурного  прошлого:

Я старая мадам, я склонна к идеалам:
Законную двуспальную кровать
Под стёганым атласным одеялом  

Всегда умею  стойко охранять.

Но, нос суя любовно и сурово
В случайный хлам бесштемпельных «грехов»
По  вечерам влюбляюсь я в Бычкова
А с Давидовичем храплю до петухов.

В моих писательских кругах толпою смелой,
Содравши шкуру с девственных идей,
Хватают лапами моё худое  тело
И рьяно ржут, как стадо лошадей.

-Что она несёт, какой Давидович, кто такой Бычков,- начинал в душе закипать Владилен Сверчков? - Где тут обличение, быстрее, надо бы, избавиться от неё!

              Алина Узнавакина вдохнула утлой грудью, чтобы продолжить зачитывать стихотворные рифмы, почему-то отдалённо напоминающие стишки Саши Чёрного, но Президент фестиваля был начеку. Он одарил поэтессу крупной грушей с чайного столика, широко по голливудски распахнулся ей в «благодарной» улыбке и аккуратненько под белы ручки вывел  за пределы офисного пространства.

             -Не то, всё не то,- сокрушался Сверчков, - вот если бы своё острое слово заявил известный журналист Ольга Скотин, тогда бы таможенные крысы испугались бы его пера, отпустили бы мальчишек на мой, не побоюсь этого слова сказать, Европейский фестиваль! Но Ольга Скотин на меня в последний год за что-то обиделся. Денег я ему, что ли не доплатил,  или федеральный грант из-под  носа умыкнул?

Затем заглядывал в фестивальный офис известный краевед, Одет Ничегосебе Карлсунский. От него тоже не было никакого толка, кроме брюзжания с обильным слюноизвержением на приплюснутый профиль Владилена Сверчкова. Он ещё и книгу какую-то предлагал у него купить под названием «Вечный пешеход».

- Вот уж кто несколько раз обкорнал губернский бюджет со своим «Пешеходом», - в сердцах негодовал Президент фестиваля, - даже мне так не удалось прогнуть «ЛИДЕРцев».

   Были у Владилена Михайловича Сверчкова и недоброжелатели. Так на днях продефилировала мимо его офиса известная и скандальная журналистка Анна Шолденко. Она  демонстративно остановилась напротив у крылечка, докурила сигарету, швырнула потом её себе под ноги и смачно сплюнула. Ах, как некрасиво она поступила!

             А ещё к нему в кабинет как-то торжественно  промаршировал генерал от инфантерии, в полной офицерской выкладке, при всех орденах и регалиях  Виконт Степанидович Ромашевский. Он уничижительно окинул героическим взглядом Президента фестиваля и со словами:

- Не развращай нашу молодёжь, не оскорбляй  ветеранов войны, не унижай русский народ, - достал из принесённого им портфельчика артиллерийскую гильзу калибром 89 мм. и со всего маху треснул ею по голове авангардного мыслителя! Тут у Владилена Михайловича очки обронились на футуристический пол, а из глаз посыпались искры, отдалённо напоминающие праздничный  салют. Генерал Ромашевский забрал помятую гильзу и, не прощаясь, удалился.

             Наблюдал наш непризнанный гений много и других странностей: обидных козней, завистливых шипений в свой адрес, оскорбительных публикаций в газетах. Запомнилась только одна почти театральная причуда.  Ему  сон на днях, как-то приснился. Ранним солнечным утром будто бы пронеслась мимо его окон открытая коляска, запряжённая семью лошадями. В ней в белых костюмах-тройках, разухабисто восседали Яков Брониславович Махоркин и Одет Ничегосебе Карлсунский. Между ними в ярко красном платье, чёрной вуалевой шляпке с сигареткой, торчащей из длинного мундштука, втиснулась поэтесса Алина Узнавакина. Бричкой управляла известная своей неприступностью, неподкупностью, близкая к высоким кругам  власти Зая Чистоплюева, одетая, однако,  в тёмно-синее, глубоко декольтированное платье. Пугала она ещё округу в такого же цвета помадой и накрашенными губами. Тройка за её спиной громко смеялась, шутила, светилась всеми цветами радости и беспечности. Яков Брониславович, не стесняясь, пощипывал Узнавакину, а Одет Карлсунский что-то шептал неприличное ей на ушко про Мандельштама. После каждой подобной манипуляции наши герои взрывались новым гомерическим смехом, ржали ничуть не хуже, чем упряжка породистых  лошадей, а местные голуби со страхом шарахались из под ног скачущей кавалькады. Чувствовалось, что люди в несущейся коляске были счастливы, беспечны и молоды духом!

- Тройка, семёрка и туз, - почему-то вспомнил с грустью Владилен Сверчков  пушкинские строки, - к чему бы это?

              Вот уже который год он организовывал в городе фестиваль. Им он охватил, кажется,  всё жизненное пространство. Им он пропитал всё народонаселение Воронежа. Так, например, какая-нибудь уборщица, следуя на работу, несла с собой не бутерброд на обед, а томик незабвенного Блатонова. У всех губернских чиновников теперь в кабинетах на полках, где раньше стояли тома любимого Владимира Ильича, водрузились фолианты загубленного сталинским режимом писателя-орошателя. Студенты отказались от современных гаджетов, музыканты на свои пюпитры вместо нот  вкладывают котлованную классику. Многие книжные магазины были вынуждены самоликвидироваться из-за наплыва покупателей  Блатонова и невозможности удовлетворить весь читательский спрос. Блатоновым начали нарекать своих детей. Мода одеваться под Блатонова начала стремительно набирать обороты! И вообще от классики все просто презрительно отмахнулись.

               А из Японии пришло сообщение, как тамошний известный музыкант забросил свой рояль в кусты и теперь читает и перечитывает Блатонова в оригинале. И всё из-за того, что был приглашён как-то Владиленом Сверчковым на фестиваль в город, да и подхватил тут  «вирус» любви к нашему авангарду. Вот какие чудеса случаются! И теперь едут к нам со всех концов  земного шара люди искусства вдохновляться Блатоновым, орошать питательную среду своих творческих познаний. Только  безмозглые и упрямые таможенники у прибалтийских границ продолжали  сдерживать юных артистов искусства, не позволяя воронежцам соприкоснуться с их культурным пространством!

              Незадачливый груз вернули вскорости в Эстонию. Но «манекены» всё равно проникли на «Блатоновский фестиваль искусств». Они под видом «Театра трансвеститов» пересекли границу и показали затем себя во всём блеске и неповторимом эпатаже.

Сергей Куницын.

21.01.2016г.