Константину Симонову – 100 лет со дня рождения!
«Вычислить место
поэта»
Читаю воспоминания современников о Константине Симонове. Организованность,
верность слову, большая работоспособность и юмор по отношению к самому себе.
Его талантливость помножена на мою детскую влюблённость в его стихи.
Его современниками среди поэтов были Твардовский и Пастернак. Среди драматургов – Арбузов и Леонов. А когда Симонов писал «Живые и мёртвые», уже были Белов и Распутин.
Я благодарна Симонову за Булгакова, за то, что показаны «всем, всем, всем» разорванная рукопись и последнее «стояние», то есть «противостояние» Булгакова на верхней башне баженовского дворца.
«Живым» я увидела Константина Михайловича с верхнего яруса Театра
Революции. Был юбилей. Театр праздновал. Партер наполнялся, как чаша, он
казался именно чашей сверху. Атмосфера, в которой приподнятость царила над
официозом. Люди пришли радостные и уверенные в том, что они не проскучают, не
«скоротают вечерок», а увидят что-то доселе неизвестное!
Может быть, моё собственное ощущение и моя радость были тогда лишь для меня
«всеобщими». Но мне казалось, что именно «все» полны ожиданием и радостью.
Прозвенел третий звонок, и по центральной дорожке между креслами прошла к
первому ряду красивая пара – высокий мужчина и стройная женщина. Кто-то рядом
сказал: «Симонов и Серова». Она была в чёрном бархатном платье, волосы заколоты
у шеи, как закалывают их у себя дома, перед тем как пойти в ванную. На нём был
костюм цвета хаки, который напоминал военную офицерскую форму. Тёмные волосы подстрижены
по моде 52-го года – зачёсаны ото лба назад. Он и она не оборачивались, не
оглядывались и, как мне тогда показалось, совсем не жаждали всеобщего внимания.
Они были истинно знамениты, тяжесть сотен пар глаз они приняли привычно на свои
спины.
Я смотрела на два затылка – чёрный и соломенный, на спины – светлую и
тёмную, на лица в театре, устремлённые к этим затылкам и спинам, и повторяла
про себя: «Ты говорила мне «люблю», но это по ночам, сквозь зубы. А утром
горькое «терплю», едва удерживая губы». Из всего цикла «С тобой и без тебя» эти
стихи я любила более всех, в них были правда горечи неразделённой любви и
надежда.
Шурша (ох, как я люблю этот звук!), открылся тяжёлый занавес, зал наполнила
овация – единая, мощная, звук казался материальным, в нём была энергия трёх
тысяч рук и тысячи пятисот сердец. Труппа восседала на сцене. Женщины были в
белых платьях, и только две из них – в ярко-зелёных. (Потом по
внутритеатральным рассказам я узнала, что Охлопков «контролировал» своих актрис
по части туалетов. Как он «пропустил» эти два зелёных – остаётся загадкой. Но
эти два ядовитых пятна отстаивали на сцене самостоятельность выбора и своё
безвкусие.) Мужчины – все в чёрных костюмах и белых рубашках. В центре стоял
губастый гигант, его глаза лучились, костюм сидел на нём идеально, и идеальной
была улыбка – безмерное обаяние ему было отпущено Господом Богом. Его хватило
бы не только на этот праздничный зал, а на все «непраздничные» залы, собранные
вместе. Николай Охлопков – талант и лукавство!
Знаменитая пара в первом ряду аплодировала вместе со всеми, а я
аплодировала более всего именно им, которых я знала и любила в далёком заснеженном
Данилове в дни эвакуации.
Второй раз я увидела Симонова в Вахтанговском театре.
БДТ приехал на гастроли в Москву (мои первые московские гастроли), и днём
была назначена читка пьесы «Четвёртый». Читал автор. Он сидел спиной к окну, за
небольшим столом, держал в руках экземпляр пьесы и, обаятельно картавя, чуть
глуховато и ровно читал текст. Потом, после спектакля «Варвары», Товстоногов
пришёл ко мне в гримёрную вместе с Симоновым, и я увидела серьёзные, печальные
глаза и услышала: «Прекрасно играете». Сказано было тоже серьёзно, без улыбки.
На другой день, когда я вышла в холл гостиницы «Москва», чтобы отдать ключ
от номера и идти на спектакль, от колонны отделилась высокая фигура Симонова.
Он подошёл ко мне и протянул книгу. «Это вам», – сказал он. «Стихи и поэмы» в
желтоватом супере. «Прекрасной актрисе». Я читаю надпись и слышу «п’екрасной
акт’исе». Я улыбаюсь этой московской ранней весне – такой щедрой, такой
настоящей, с такой нежной свежестью и с запахом гиацинтов и нарциссов.
Я стою возле писательского дома у метро «Аэропорт», смотрю на мемориальную
доску и печальные даты – «1915–1979». Яркие гвоздики стоят в банке с водой, как
цветы на могилах кладбища. Они похожи на маленькие сердца, они полны памятью и
любовью. Памятью о таланте и любовью к человеку.
Последнее, перед «вечным уходом», выступление Симонова в концертной студии
Останкино больно врезалось в сердце, осталось в нём навсегда: очень худой, в
синем костюме (который сейчас ему велик, который обвис на нём), стоит перед
микрофоном. Бледный рот, впалые щёки и впалые глаза. Голос ещё более глухой и
негромкий. «Жди меня, и я вернусь, только очень жди». Он читает заклинание,
свою молитву «женщине, которую любил», когда был молод, здоров и не боялся
смерти.
Я чувствую, как он старается «не включаться в тему», быть бесстрастным, но
чем больше он хочет казаться бесстрастным, тем явственнее звучат его боль и его
отчаяние. Он опускает глаза, чтобы слёзы не были заметны, чтобы их не увидели,
чтобы камера не унесла в те долгие годы «мира без него» – плачущее лицо.
Я вижу лица зрителей, которые плачут вместе с ним, сама утираю мокрое лицо
и думаю: что из «имущества последних лет» хочется взять ему с собой? Наверное,
свою военную молодость и своё бесстрашие. Потом, когда я узнала, что Симонов
завещал развеять испепелённого себя на поле под Могилёвом, я поняла, что он
сумел «вернуться» в молодость, сумел остаться вместе с теми – молодыми и
бесстрашными, похожими на него своей жизнью и смертью. Жизнью – на пределе и
смертью – за других. «Казалось бы, просто, научно, бесспорно во времени
вычислить место поэта. Но он, проходя между белым и чёрным, живёт как загадка,
а не как анкета!»
Эти симоновские стихи очень хорошо слушает любая аудитория, как и «военные
стихи». Перечитывают его книги, заново ставят его пьесы, смотрят его фильмы о
войне, о солдатах и о Булгакове, следовательно, Константин Михайлович Симонов
участвует в «сегодня», он «лопатит» умы и души и после того, как «Бог своим
могуществом» отправил его в тот путь, который не имеет конца.
Татьяна Доронина.
Татьяна Васильевна
является Народной артисткой РСФСР, СССР. Она имеет Орден за заслуги перед
Отечеством. Награждена орденом Почета, орденом Дружбы народов. Имеет Медаль
Франциско Скорины, лауреат премии Всесоюзного театрального конкурса, лучшая актриса
по журналу «Советский экран», лауреат различных премий, ее именем назван
астероид.
